Фан-відео, фан-фікшн та оріджинали

[TobiRa]

Наскільки я знаю, в клюбі достатньо осіб як жіночої, так і чоловічої статі щось таке роблять, хоча й частіше про це мовчать.
Пропоную тут розміщувати наші роботи: хтось на конкурси слав, хтось відео до виступу робив, когось перегляд аніме надихнув на написання вірша. Усе, панове, можна скидати сюди)
Не закопуйте свої таланти! ))

Довідка:
"То що ж таке фанфік (фанфікшн)? Перекладаючи з англійської дослівно – це “вигадка фанатів”, тобто до-створення певного тексту його шанувальниками. Фанфіком/фанфікшном/фіком/фф можна назвати будь-який текс, написаний за мотивами книги, фільму, телесеріалу, мультфільму, коміксу, реальної біографії, причому написаний не заради вигоди, а лише для персонального задоволення автора та його читачів."
...і далі розлога наукова розвідка про фф: його зародження, розвиток класифікацію тощо))

[TobiRa]

Для початку розмови...
Фан-фікшн (хоча швидше варіації на тему)
Фендом: аудіо-драма "Zero no tegami" Gackt’а
Автор: TobiRa
Жанр: кіберпанк (?)
БЕЗ яою та хентаю))

Незамінний

— Штерне, ходімо!
— Штерне, ну, ти чуєш?
Тиша. Забиває вуха темрявою. Ненавиджу цю тишу в порожнечі.
— Штерне! Та ж досить! Рухайся!
Права — ліва. Права — ліва. Права...
— Ліворуч, Штерне! Одинадцята година!
Ба-а-а-х...
— Штерне!
Ви це чуєте? Я — ні...
***
— Штерне! Хлопче!
— Так, капітане!
— Сьогодні за операцію відповідатимеш ти.
— Так, капітане!
— У вас все напоготові? Плани будівлі, спорядження... Як там Петер, оговтався?
— Капітане, Патер пробуде у медблоці до 17го. Так лікар казав.
— Ааа... Зрозуміло... Що ж... В трьох впораємося?
— Звісно, капітане!
— Штерне... Будь уважним. Мені потрібна ця схема. Але тебе, в разі чого, не буде ким замінити.
— Зрозумів, капітане.
***
— Штерне, праворуч! Третя година!
Ця бісова тиша. Чи він розуміє, що я бью на здогад?
— Так, Штерне. Гаразд, вертаймося.
Права — ліва. Права — ліва. Права...
Відколи з'явилася тиша — виникли думки. Тяжко. Та нехай.
— Штерне? Що трапилося?
Не помітять.
— Ходімо. Ходімо! Ну ж бо!
Не помітять...
Відколи від Томаса Штерна лишився лише мозок у скляній колбі, ніхто не надає його думкам особливого значення... Аж до чергового техогляду.

Червоний

Праворуч від тебе тече червоне джерело. Уламки іржавої техніки. Щось... м’ясисте... Джерело тече. Плавко. Не поспішаючи. Без жодного звуку. Червоне...
Сидиш на цьому місці четверту добу. 72 години тому закінчилися набої, проте вороги теж закінчилися. 48 годин тому ти використав останній індивідуальний медблок. Тепер біль пульсує у кожній клітині тіла, проте того тіла лишилося... 12 годин тому ти зробив останній ковток води. Червоний. Колір, який пити ти не будеш. За жодних обставин. Та, зрештою, й пити вже не хочеться.
У твоїх руках вірна Емм. Саме він, електро-магнітний модулятор, — твоя ніжна й вже остання любов. Щодня відкриваючи очі ти знаєш — з тобою Емм і ти ще дихаєш...
Дихаєш... Важко. Твоє дихання — єдиний звук у цьому зруйнованому тунелі. Світло ледь пробивається крізь отвір угорі, але воно надто далеке. Єдине, що ти бачиш, — темрява. Темрява, сповнена твоїм диханням. І мовчазний плин червоного джерела праворуч. Ти не бачиш його. Але ти знаєш.
Ти тут вже 4 добу. Сам. Хлопці поруч, а ти — сам. І байдужість поволі огортає, начувається з мовчазної темряви і десятками ніжних рук пестить... пестить... Рани, душу. Байдужість — примхлива панянка, веде тебе вперед, демонструючи вихід, оту дірку вгорі — і жорстоко сміється, знаючи, що ти — її раб. Ти — лише брухт. І твої запчастини розкидані довкола. Не дарма ж ти не можеш звестися на ноги...
Минає четверта доба. І ти вже знаєш. Як знав давно: ієрогліф 4 звучить, як і знак смерті. Але ти не любиш це слово. Воно наповнене емоціями, переживаннями. А в тебе є лише порожня темрява червоного кольору. Темрява, останні звуки якої скоро проковтне байдужість.
Праворуч від тебе тече червоне джерело. Та ти не знаєш, куди...
***
— Полковнику, ми знайшли його!
— І як він?
— У медблоці. Підключений.
— А Емм?
— Розряджений.
— Висота наша?
— Так, полковнику.
— А хлопці?.. Ще хтось там був?
— Петер, Том, Рудий і Мел. Але всі...
— Зрозуміло...
— Полковнику, а Джей?
— Джей?
— Ну, він тепер підключений!..
— Які шанси?
— Невисокі... Але полковнику! Висота тільки завдяки йому...
— Списати! І, капітане, готуйте Кея. Ця нова партія клонів вийшла напрочуд вдалою.

Елегія

У різдвяний вечір всі ілюзії оживають...

«Торкатися...
Дихати твоєю шкірою...
Битися твоїм серцем...
Моє життя... Моя енергія... З кожним подихом, з кожним дотиком — тобі...
Твоя рука — тепло... Обіцянка довгого, всеохопного щастя...
Ти...»
...лише сон.
Ро прийшов до тями.
Знову цей блискавичний проблиск незрозумілих відчуттів. І в голові — уривки думок, які зараз вже не збереш до купи. Лише розкидачі частинки пазлу. Що це? Чому саме зараз?
Треба звестися на ноги. Так. Руки? Чіткість. Ноги? Розміреність. Голова? Схеми, плани, стратегії. У кіборгів немає минулого. Немає майбутнього. Це ілюзії. Щось вийшло з ладу. Але це не повинне стати на заваді виконання місії.
Проаналізувавши ситуацію, Ро сформулював чіткий план дій. Так, саме так: дійти до Дому Стримання (25 солдат, 3 робота), забрати послання (в гіршому випадку — 50 солдат, 5 роботів), вулицею Терпіння до кварталу Страху (ще 15 солдат), зачистка Цитаделі безнадії (70 солдат, 20 роботів) — і повернутися на базу.
Ро опустив голову. Пасма чорного волосся впали на очі. Холодні, жорстокі очі. У них віддзеркалювала рішучість. І лише зовсім нещодавно з’явилося ще щось. Силует невпійманої ілюзії.
Час рухатись.
Дім Стримання — 10 хвилин 38 секунд.
До кварталу Страху — 5 хвилин 14 секунд.
Цитадель безнадії — 22 хвилини 35...
Спалах!
Останній робот запрограмованим рухом зробив підсічку і... Якби у ньому була хоча б крихта людського, він би міг здивуватися своєму несподіваному успіху.
Вже опинившись на землі, Ро простягнув руку — і вирвав ногу нападника. Цією ж частиною металевого вояка розбив йому голову.
І відключився.
«Твоя посмішка. В ній стільки ніжності, стільки тепла та радості.
Я купаюсь у її світлі.
Торкаюся твоїх губ — намагаюся поглинути це ангельське світло.
Таке чисте і прекрасне відчуття...
Ти...»
…лише ілюзія.
Ро знову прийшов до тями.
Треба закінчувати. Добре, що його рефлекси — ідеальні. Навіть на межі реальності він покінчив з ними. Пилюка ще літала в повітрі, протилежна стіна була повністю зруйнована. Одна з балок впала на трьох солдат. Три, десять, сорок, шістдесят вісім і двадцять. Що ж, двоє втекло. Люди. Їм властиво боятися та втікати.
Привів до ладу мундир. Відкинув з очей волосся. Треба вкоротити — звужують кут зору. Підняв пакет з посланням до штабу, рушив на базу. На дорогу піде не більше 7 хвилин. Усе буде завершено вчасно.
На перехресті Терпіння та Ілюзій виникло двоє солдат. Ті двоє, з Цитаделі. Що ж, людям властиво вагатися. Це забрало ще 1 хвилину 28 секунд. Ро просувався далі.
Штаб. Рапорт. Стандартні слова подяки. Людині було б приємно — кіборгу байдуже.
Вільний до 18:45...
— Де Ро?
— Агов! Ти бачив Ро?
— А що , він кудись дівся?
— Та полковник його викликає!
— Та ж він на завданні!
— Та вже ні! У нього вільний час.
— Ви що, ідіоти? Одного кіборга знайти не можете? Теж мені, служаки! Запрограмувати запрограмували, а маяк не додумалися вживити?!

«Торкатися тебе...
Волосся — легкі шати.
Ми вкриті ним від усього світу.
Пальці сплетені.
Твоя посмішка в мені.
Мої почуття в тобі.
І твоє волосся...
Люблю відчувати його ніжність...
Моя Анна...
Ти...»
...лише ілюзія.
Дзета прийшов до тями.

[Tar67]

Этот телефон был – единственное, что я взял из родительского дома, уходя.
Авторитетный, массивный, выполненный в две краски (кофе с молоком и шоколад), басовитый, с толстым диском прозрачного пластика, вмещавшим под собой и благородные черные цифры, и соответствующие буквы. Он стоял на столе в отцовском кабинете. Как же это было здорово: набрать по буквам «ГДЕ ЕЖИК» и с подвыванием, замогильным голосом спросить:
- Где ёжиииыыык?
И услышать приятный, с легким прононсом баритон профессора Аршанина:
- Когда же закончится это хулиганство? Какой еще ёжик, молодой человек?
В семидесятый раз это было не менее увлекательно, чем в первый. Были и другие варианты, например «где баба?», или «где елка?», но там быстро бросали трубку, бывало, что и ругались. А профессор был добр и терпелив, у него было двое сыновей и трое внуков. Он жил в соседнем доме.

…Я уходил со скандалом: жить со своей первой женщиной на первой съемной квартире, где была розетка, но аппарата – не было. Попроси я что другое, скорее всего, мне бы просто отказали, или презрительно дали денег (в семнадцать лет я очень нагло заявил о своей самостоятельности), но я просил телефон. И отец – понял: этот кусок дома и детства, отрекшись, я все же хочу сохранить. Не говоря ни слова, он отсоединил провод и вручил мне шоколадно-кофейное чудо советского дизайна.
А аппарат – испортился…
Не сразу, конечно. Просто с годами стал работать все хуже и хуже.
Я заметил, например, что мне совсем перестала звонить зеленоглазая красавица с летящими по ветру рыжими кудрями, в бело-зеленом платье в широкую косую полоску. Она спрашивала:
- Что в школе, сыночка?
- Пятерка по математике, мамуль! – кричал я в шоколадную трубку. – И по географии четыре с плюсом!
- Умничка мой с плюсом, - говорила мама. – Я через час освобожусь – подходи к остановке, съездим в булочную?
И я, конечно, шел. И в очередном синем пузатеньком троллейбусе мелькало белое, рыжее и зеленое, я прыгал в двери и целовал маму, не претендуя на самостоятельность, и мы ехали еще две остановки – до булочной. И однажды, углядев освободившееся местечко, заявил на весь троллейбус:
- Мамуль, садись скорее, ведь тебе уже целых сорок лет!
Все, что не было белым, рыжим и зеленым, сделалось вдруг пунцово-алым. По-моему, это тоже было красиво. И несколько женских голосов тут же подтвердили мою догадку, назвав меня «маленьким рыцарем», и только один хриплый мужской произнес, как мне показалось, с разочарованием:
- Не, ну надо же… никогда бы не подумал…
…Где все это? Нет, и сегодня на мой телефон иногда звонит очень немолодая, не очень здоровая, увлеченная дачным хозяйством женщина. Я люблю ее, она меня – тоже. Но та, зеленоглазая и золотоволосая красавица-мама, чувствую, окончательно запуталась где-то в пропыленных медных кишочках старого телефона. И – не может мне дозвониться…
Вряд ли когда ликующим апрельским утром мой аппарат разразится какой-то особенно торжественной трелью, и я, схватив трубку, услышу веселый и бешеный (успел выпить, что ли?) голос дяди Толи, сослуживца отца:
- Мелкий, ты? Батю свистать к аппарату, живо! С какой еще собакой, куда? Из-под земли достань! Завтра им вручают премию Совета Министров!
Потом трубку перехватил старший брат. И я, изгнанный из кабинета, слушал под дверью вполне невнятные слова о каком-то самолете (разработанным в отцовском КБ), который «расчесочкой» пронесся над каким-то афганским ущельем (с непроизносимым именем) и «снес яичко тютелька в тютельку» туда, куда прежде и за пять километров было не подступиться…
Не позвонит… Нет КБ, и Совета Министров нет, а с Кабулом у нас прочные торговые связи, мы гордимся стабильным ростом товарооборота – одного чистейшего героина в год поставляют до двухсот тонн! А по ущелью с прекрасным именем на фарси, где некогда с советской «расчесочки» упало «яичко», стройными рядами идут к границе драг-караваны, надежно прикрытые с двух сторон и талибскими, и пендосскими штыками – что бы там не брехали по этому поводу СМИ.

[Tar67]

Батя… Сколько мог, ты защищал страну от этой нечисти. И несколько поколений – отстоял. А тех, кто младше, меня в том числе – уже не смог. И напрасно ты пилишь себя: мол, «где-то мы сблядовали». Тут нет твоей вины, и не нужно раздражаться перед дибилятором, играя в свое стариковское политсру. Ты так и не понял, какая силища стояла против вас? А потом вас бросили одних – и где тебе было, с горсткой друзей, совладать с этой жадной громадой? И я тебе не помог, хуже того – умыкнул телефон…
А брат? Разве позвонит он, не пожалев двушки, из автомата, разве заорет:
- Джоник, бегом во двор за Учколлектором, тут собаки трахаются!!!
И разве будем мы смотреть: я – с немым восторгом первоклашки, а он – со снисходительной ухмылкой четырнадцатилетнего пацана, на чудо природы – двух дворняг, которые «попами склеились и никак не расклеятся»?
Брат бы, может, и позвонил, да некогда ему, сам трахается как собака: две жены, дети, дом недостроенный, деньги нужны. Я понимаю его: жен-детей-домов у меня хотя и нет, зато есть целый выводок каких-то холодножопых блядей, на согрев которых тоже нужны деньги. Бляди на городской телефон не звонят, предпочитают мобильный – плоский, маленький и безликий «Сименс». Выбирают для звонка моменты, когда я делаю деньги. И «деньги», как сговорившись, звонят – и тоже на мобильный – как правило, в те моменты, кода я развлекаюсь с одной из этих пустопорожних, хихикающих шлюшек, ища в их организмах хоть толику того тепла, которую, по идее, должна давать мужчине женская любовь.
А старый телефон – молчит… И никогда не прозвонится по нему та единственная, от звуков голоса которой, бывало, разом теряли силу законы гравитации… Я очень любил тогда опровергать старые законы, доказывать новые теоремы – для нее, чтобы она улыбнулась. И главная теорема, которую я, взбунтовавшийся кретин, наконец доказал – что не с ней одной Земля бывает невесомой… Почему именно она так и не простила мне этого доказательства? Ведь все, бывшие после нее – прощали, и довольно легко?
А может, и к лучшему… Она в разводе, живет с доктором каким-то, у них симбиоз: когда сердце прихватывает, доктор ее пользует на дому. А ведь у нее и раньше прихватывало частенько, вот только – не страшно. И лучшим средством от этого недуга были – мои руки, мои губы. Я бы и сейчас не сплошал, пожалуй, да вот телефон испортился, барахлит. Не узнать вовремя, не поспеть… так и не рисковать лучше. Пусть все останется, как есть.
И друзья, которые остались, звонят все реже и реже, да и то:
- Привет, старик, чертовски рад слышать, давно не виделись!
- Да, давно.
- Надо бы, черт возьми, встретиться, посидеть, потолковать о том, о сем!
- Да, надо бы. Давай в эти выходные?
- Ой, в эти… боюсь, вряд ли… понимаешь ли, старик…
Я – все понимаю. Раньше вы ничего не боялись – ни в будни, ни в праздники – теперь боитесь… аппарат ли так исказил ваши голоса? Суди вас Бог, не я. Я-то по-прежнему ничего не боюсь, да хуле толку в моем бесстрашии? Ну, тренькнет в кои веки осипший звонок, схватишь трубку цвета залежалого шоколада, услышишь далекий и нежный девичий голос, а он тебе:
- Извините, можно отнять у Вас несколько секунд Вашего времени? Спасибо. Вас беспокоят с телеканала «Пиздопропажа ТV», мы проводим социологический опрос. Скажите, какой телеканал Вы сейчас смотрите?
- Милая, я выкинул свой дибилятор с балкона два года назад, когда на нем вырос слой пыли в палец толщиной, - пытаюсь шутить.
- Благодарим за ответ. Ваше мнение очень важно для нас. Всего Вам…
- Девушка, а мне очень важно ваше мнение: может, выпьем по чашечке кофе сегодня вечером? А после кофе…
…би-ип… би-ип… би-ип… Даже не обиделась, просто разговор исчерпал себя – и повесила трубку. Таких унылых остроумцев, как я, в день ей надо обзвонить пару сотен, с каждым не нашутишься – останешься без колбасы.
Да это б еще ладно, все ж – живая душа. А в последние времена все больше механический мужик звонить повадился. Трубку возьмешь, а он тебе – в час по чайной ложке – втирает: мол, ты, мудак, в прошлом месяце (по запарке) позвонил с городского телефона на чей-то мобильный. И теперь тебе, мудаку этакому, предстоит взять (хуй знает где) новую квитанцию на оплату переговоров (потому что старую ты проебал – выкинул вместе с кучей бумажного спама из почтового ящика), явиться в Сбербанк (до 19.30), и внести на счет Петровского телефонного узла оплату за переговоры в размере 6 рублей 60 копеек. А не то – отключим связь.
Да ебись ты в рот, мразь, мудило электронное – отключай!!! В хуй бы мне не всралась твоя ебаная связь, по которой только блять и слушать, что тебя, пидара крытого. Три дня сроку он мне дает, хуеглот поганый…

А с другой стороны, поставленный срок – это даже неплохо. За эти три дня я успею разобраться: нужен ли мне стационарный телефон в принципе? Не пора ли избавляться от него – так же решительно, как мы избавились от черно-белых телевизоров, катушечных магнитофонов, печатающих машинок, проводных радиоприемников, бумажных книг?..
И самым первым делом, пока еще есть связь – с детством, со всем этим отошедшим, нелепым, но уютным мирком – позвоню-ка я вот куда…
…тррррынц… тррррынц… кряхтит диск старого аппарата, пружину один раз уже меняли… «Г», «Д», «Е»… а голосок-то не заменишь, две пачки сигарет без фильтра в день, не считая всего прочего… «Е», «Ж»… и что-то скажет мне профессор Аршанин, узнает ли он меня? …«И», «К»… ту-уу… ту-уу…
- Алло? Слушаю Вас?
Далекий, милый, нежный девичий голос… Внучка? Невестка?
- Где ёжик?
- Ежик Абдулвахитович сейчас уехал в мэрию на заседание комиссии по малому и среднему предпринимательству. Чем могу быть Вам полезна?
- … … …
- Алло?
- Простите, куда я позвонил?
- Это приемная генерального директора ООО «Мегаказбек Плюс». Ежик Абдулвахитович вернется, ориентировочно, через два часа. Может быть, что-нибудь ему передать?
- Врешь ты, сука, – внезапно срываясь и леденея от ненависти, хриплю я. – Ежик никогда не вернется! Он умер, понимаешь ты это, мразь? И ничего ты ему не сможешь передать, понятно? Его никогда больше не будет! И не пизди о том, чего не знаешь, тварь ты офисная, прошмандовка, - и, не дослушав скрипящих «Что?! Кто говорит?!? Откуда вы..?», с лязгом и дребезгом грохаю трубку на никелированные рычажки.
С протяжным стоном лопается что-то в потрохах телефона и, горестно прошуршав, замирает. Пружина наборного диска – что же еще? Снимаю трубку – гудок пока есть. А диск – заклинил, и позвонить больше нельзя – ни ёжику, никому. И гудок в трубке – как траурная сирена, прощальный салют всему, что не вернется.
Все. Трубит гудок – ровно минуту. Вот теперь уже окончательно – все.
Выдергиваю аппарат из розетки, борюсь с искушением тут же и грохнуть его об пол, изо всех сил, чтобы вдребезги… Нет. Пусть память останется.

Наматываю на уголок аппарата, в несколько витков, телефонный провод. В таком виде, с траурной лентой наискосок, телефон вдруг делается похожим на скромный, но достойный надгробный камень, выдержанный в стиле эпохи – той эпохи, которой и предстоит под ним лежать. В таком виде и ставлю его на шкаф – покрываться пылью и молчать. Отныне – молчать.

Покойся с миром, ёжик.

[TobiRa]

Єжик)))) Нє плохо) Якби то ще ти сам написав - я б взагалі плескала!

[Tar67]

Графоманством не страждаю відтоді, відколи зрозумів, шо навбаді кеас по причині того, шо пишу я хуйово. Це десь в 9-му класі було.

[TobiRa]

Графоманством не страждаю відтоді, відколи зрозумів, шо навбаді кеас по причині того, шо пишу я хуйово. Це десь в 9-му класі було.

отак школа губить молоді таланти

[Tar67]

Ніяких моїх талантів мною не помічено (ну крім таланту флудера, напевно), іншими теж..

[Tar67]

Видел как-то в автобусе такой случай.
Зашли на остановке девушка молодая, мальчик трех лет и женщина под полтинник: мама, сын и бабушка. Не перепутаешь.
Сели недалеко от меня: девушка с ребенком на коленях – у окна, бабуля у прохода. Мальчик в окно смотрит, пальцем по стеклу водит. Женщина приняла независимый вид, молодая мама – отсутствующий и немного уставший.
-- Ма, смотри, как у папы машина!
Пауза и недовольное ерзанье бабушки.
Пацан еще так прикольно говорил, совсем по-детски, шепелявил и трещал. Но я не смогу так передать, тем более написать. Наверное, все и так знают, как говорят дети.
-- Ма, а это папина машина?
-- Нет, это другого дяди машина.
-- А почему в ней тетя?
Бабушка фыркает. Мама просто улыбается.
-- Значит, это тетина машина.
-- А где папина машина?
Бабушка кряхтит что-то вроде «охо-хо». Представьте, что завтра у всех выходной, а вам сказали обязательно быть на работе. Представьте и скажите «охо-хо». Вот так и она.
-- В гараже.
Это мамочка отвечает. А бабушка усмехается: эх!
Пауза секунд на тридцать – дети, наверное, на большее не способны.
-- Мама, а когда папа придет?
-- Папа работает. Ему некогда.
-- И ночью тоже работает?
-- И ночью тоже.
-- Так он что ли совсем не спит?
-- Конечно, спит. Все спят.
-- Тогда почему он с тобой не спит?
Короткий торжествующий смешок ставшей уже мне неприятной бабушки и неловкая улыбка– в сторону – молодой мамы.
-- Папа занят.
-- Мама, давай найдем папу. Я по папе соскучился. Мама, а ты по папе соскучилась?
Бабушка обернулась к малышу и принялась поправлять ему курточку.
-- Женечка, папа уже не придет. Папа нашел другую тетю.
-- Мама!
Это уже гневный и какой-то раненый крик девушки. Бабушка – вся торжество и независимость.
И тут сидящий впереди парень лет двадцати пяти оборачивается к мальчику, не обращая внимания на тетку.
-- Братишка, так тебя Женей зовут?
Растерянный и собравший личико в гримасу предстоящего рева пацаненок недоверчиво смотрит на парня, прижимается к своей матери и тихо так:
-- Меня Женя зовут.
Парень радостно усмехается и протягивает большую ладонь со сбитыми костяшками пальцев:
-- Тогда привет! Меня Дима зовут.
Маленький Женя прижимает кулачки в груди и испуганно смотрит на руки нового знакомого. Бабушка источает подозрительность и брезгливость, мама – что-то вроде недоумения и смущения, но не так картинно и книжно, как это получается у меня сказать – легкий налет, понимаете?
-- А я тебя, братишка, все искал. Мы с твоим папой вместе работаем. Вот, видишь, – он протягивает мальчишке левую ладонь, где на костяшках совсем свежие рубцы, – я поранился, и он вместо меня работает. Он по тебе очень соскучился, только у нас тетка-начальница злая, не отпускает его. Он дал мне твой адрес, просил подарок передать, только я адрес потерял. Уж извини, Женёк, так получилось. Ты на меня не сердишься?
Мальчик с интересом смотрит на нового знакомого, пинает ногами спинку переднего сиденья.
-- А где подарок?—застенчиво и тихо спрашивает он.
-- Вот, держи, – парень протягивает глянцевый журнал с автомобилями.
Женя хватает и прижимает к груди журнал, а тетка-бабушка презрительно и гневно открывает рот, явно собираясь что-то сказать.
-- Заткни пасть, сука, пока я тебе башку не оторвал, – проговаривает парень негромко, но так, что каждая буква впивается в повисшую тишину. Один лишь мальчишка увлечен журналом и ничего не слышит.
Парень встает и, раздвигая помертвевших пассажиров широкими плечами, пробирается к выходу.
-- Пока, Женёк! – уже от выхода кричит он пацаненку.
Женек, уже увлеченный журналом, рассеянно ищет Диму глазами и машет ему рукой.
На глазах у молодой мамы слезы. Бабушка смущенно кашляет, но под осуждающими взглядами окружающих не решается что-либо сказать.
Троица вышла раньше меня остановки на три. Малыш крепко держал папин подарок и уже болтал с мамой о всяких глупостях. Бабушка, насколько я мог видеть, молчала.

Надеюсь, молчит до сих пор.

[TobiRa]

Таре, давай ще такого... Або де ти цього автора вилапав? Сказати, що я була розчулена прочитаним - нічого не сказати...